Наверх
17 февраля 2015 в 14:02 Граффити Райтеры 0 6 8694

Макс Навигатор

Макс Навигатор, Кирилл Кто, Калининград

Кирилл Кто побеседовал с одним из пионеров советского хип-хоп движения, бибоем и граффити-райтером из Калининграда о том, как все начиналось, и о том, что происходит сейчас.

Alone Фото: © Макс Навигатор
Когда ты впервые узнал про брейк-данс и граффити?
 
Это был шестой класс, 1982–1983-й год. Тогда в Польше стали крутить первые ролики. А у нас ловился польский сигнал.

И вам его не обрубали?

Нет, слава богу. Ну скидывали антенны иногда с крыши. Но не КГБ, а ЖЭК, потому что антенны портили гидроизоляцию. 

А попыток пресечь информационный канал не было?

Нет. Польша была тогда соцстраной. А первые ролики тогда были про брейк-данс.

И ты увидел брейк и граффити в этих роликах?

Конечно! Это было оно. То есть были какие-то попытки заняться обычной живописью или игрой в хард-рок группе… Это было желание уйти куда-то, но когда я увидел брейк и граффити, я понял — это то, что надо.

То есть ты, будучи еще подростком, пытался как-то себя найти в художественно-субкультурных проявлениях? Ты пытался играть на гитаре? 

Да, было нелепо, конечно… Я играл на басу.
А потом ты обнаружил, что есть брейк-данс и граффити.

Больше того, не обнаружил, а офигел, что такое есть. Что это рядом где-то, буквально через границу. Естественно, мы тут же пытались повторять. Это было на дискотеках: один в один снимали видеоролики. 

Копировали движения?

Да. Причем, видеомагнитофонов-то не было. Один был у кого-то в Риге и один у кого-то в Москве. Два видеомагнитофона я помню.

Кто еще этим занимался?

Я и мои близкие друзья и знакомые. Одноклассник Вайс, которого я до сих пор считаю легендой: он — танцор.  Еще были ребята: например, Игорь Сергеев, Антонио Фридман — много кого можно называть. Мы начинали танцевать в Калининграде и попали в волну фестивалей. 
Alone Фото: © Макс Навигатор
Подожди, как произошло, что молодежь что-то обнаружила через медиа, и это вдруг стало приобретать фестивальный санкционированный размах? Комсомольские работники решили поддержать?

Да, странно. Все благодаря фигурам… У нас одной из личностей в Кенигсберге был Анатолий Глянцман, который руководил Театром пантомимы и пластики — тогда это было модное течение. Помнишь коллектив такой «Лидер»? Так вот, театр пантомимы и пластики в Калининграде был до этого — мощное, интересное образование. Там были девчонки — человек, наверное, двадцать, — которые, кроме танцев, еще исполняли роль окружения. Поэтому театр постоянно приглашали на тусовки какие-то. И нас в этот театр позвали, потому что Глянцман видел танцоров и понимал, что это — что-то новаторское, и чтобы обновить волну движения в театре пантомимы, он пригласил нас. Так у нас появилась площадка для тренировок.

Что за площадка?

Дом культуры рыбаков, господи! У немцев тоже что-то было. Там был замечательный балетный зал с доской и базой.

Что такое доска?

Не паркет, а покрытие.
Вот вы стали участвовать в фестивалях, выступать на дискотеках. Как на ваше увлечение реагировали родители — вы ведь были подростками?

Мои родители реагировали очень положительно.

У тебя же отец — военный?

Да.

И он не считал, что это  — разрушение имперского, советского мифа?

Нет, они меня больше натягивали за то, что я не пошел на похороны Брежнева. Дома был скандал. И более того, они боялись, что на работе их по партийной линии накажут. Все обошлось, слава богу. А на брейк-данс реагировали некоторые учителя в школе, и это только подогревало интерес. 

Это потому, что вы танцевали во дворе или в рекреации?

Мы танцевали и в рекреации, и на школьных вечерах, и на новогодних вечерах…
Alone Фото: © Макс Навигатор
С тех пор прошло двадцать пять лет, и В.В. Путин сказал, что брейк-данс становится искусством, модным и изящным, и наградил на премии Муз-ТВ кого-то. Но тогда это кого-то раздражало… А как было с граффити в школе, в обществе, дома? Что у тебя было? Тетрадки? Или ты рисовал на партах? Или ты рисовал в подъездах?

Граффити именно в школьном варианте (я даже не представлял, во что оно трансформируется потом) – это были парты. Причем на первом уроке кто-то рисовал, ты приходил, видел рисунок, что-то дорисовывал. Парты у нас были не полированные, еще немецкие, крашенные несколько раз. По масляной краске вот так рисовала ручка! И когда после третьего-четвертого урока кто-то что-то добавлял, парта была вся изрисована. А когда ты видел, что кто-то на втором уроке сделал что-то круче тебя… Я их искал, мы знакомились, переписывались каким-то образом.

А что вы писали? Что это были за слова или рисунки?

Ну, начиная с классического: «Кто прочел, тот — осёл» и игры, когда кто-то на первом уроке человечка нарисовал, на втором уроке ему голову отрезают.

То есть как такового написания псевдонимов еще не было?

Да нет. Это была драга полная.
Сейчас парни начинают сразу писать свое имя. А вы тогда еще не знали, что надо имя, команду писать? 

Имена были. Более того, ездили чешские трамваи — узкоколейка такая у нас — исписанные титаном, исцарапанные титановыми металическими прутами… Имя у меня, конечно, было.

Какой был первый псевдоним?

Чита Микраш. Чита — это из «Гарелло 6», там был такой воришка. А Микраш… Естественно, город был разделен на районы, и были четкие границы. Ты переходишь границу — тебя тырят. Потом ты приходишь за командой и тыришь тех. И были отстойные районы, были сильные, престижные районы. У нас был зачетный район, нормальный.

А почему «Микраш»?
 
«Микрорайон», наверное, потому что. Были «Треугольник», «База», «Вашингтон». Были замечательные названия. У нас же не додумались ни до чего, и был «Микраш». Были эти, ну, знаешь, когда буквы соединяют… Не просто «М» и «Ш», а когда их соединяют… Лигатуры. Сверху была корона, а по бокам крылышки. 
Alone Фото: © Макс Навигатор
У вас была какая-то команда художников, танцоров или просто тусовка? Она как-то называлась? 

«Кёниг Сити Брейкерс». Это было сразу после того, как мы посмотрели видео NY City Breakers. 

А почему вы назвались «Кёниг», а не «Калининград»?

Ну, у нас Кёнигсберг — это то, что витает в воздухе.

Этот топоним не является оппозиционным официальному?

Ну как сказать…

Ну просто знаешь, как говорят иногда некоторые авторы: «Я города Санкт-Петербурга не знаю, я знаю Ленинград». Или, наоборот: «Я не признаю названия Ленинград, признаю только Санкт-Петербург».

Все очень по-доброму. Ветераны пару раз свою точку зрения высказали: «Ребята, пока мы живы, никаких Кёнигсбергов»! Потому что ненависть была сильна тогда, когда они расстреливали скульптуры, когда вошли в Кёнигсберг. Ну попозже — да, там уже история рассудит. Поэтому никто не рыпается на название, никаких контр нет с ним. Все очень сдержанно называют его и Кёнигсбергом, и Калининградом.

Хорошо. Как граффити оказалось в городе? Мне было, наверное, лет двенадцать, когда я увидел журнал «Ровесник», и там были крышки для банок.

У меня был очень сильный рывок, когда мы ездили — нас приглашал театр. Прибалтийское движение было тогда мощным: Латвия, Литва, Эстония. Я не знаю, как так получается? Почему именно в Риге были картины эти огромные на стенах, которые меня тоже завораживали? Я думал: «Ну надо же!» Потом это стало близко. И вот фестивали по брейк-дансу в 1980-х годах затянули меня полностью.

Это как-то отразилось на учебе?

Восьмой класс я закончил без троек, нормально. Девятый и десятый класс – я полностью уехал в брейк-данс. Помню, были экзамены: с утра химия, а в 11:00 мне уже надо быть на пароме между Калининградской областью и Литвой. Паром приходит в Клайпеду, и мы едем на фестиваль в Палангу. Так что экзамен я сдал за пять минут. 

Ну ты как сдал? Хорошо?

На троечку. Потом, слава богу, хватило мозгов поступить в Ленинградский инженерно-строительный институт  в тот же год. И на пару лет  закончились брейк-данс и граффити. Но именно в школе я в первый раз увидел граффити — в Риге, живьем. 
Alone Фото: © Макс Навигатор
Не было ни клипов, ничего на телевидении, да?

Рисовали Крыс и Малыш. 

Они тебя покорили живьем?

Да. Причем вышло так... Первый раз — это был сортир в какой-то гостинице. Значит, рисовали москвичи, испохабили все. Гостиница типа «Виру» в Таллине. Там был изрисован туалет. Потом Крыс рассказывал, что москвичи увидели у него краску и взмолились: «О-о, дай, пожалуйста, порисовать!» И убили туалет полностью: именами, попытками сделать под Нью-Йорк что-то. И тогда это уже был какой-то акт, уже что-то интересное. А когда я увидел аккуратные картинки в Риге под мостом, которые рисовали Крыс и Малыш…

Мы говорили с Олегом, что есть такая смешная история, что он родился на улице Сикейроса и никогда вот этот топоним «улица Сикейроса» на него не влиял. А ты знал о каких-то еще уличных движениях, кроме того, что тебе показал Крыс? 

Меня тогда волновал только вопрос граффити. 

Типичного граффити, которое рядом с брейк-дансом?

Первый раз я испытал такой шок от картинки и понял, что я могу делать нечто похожее. Очень хотелось этот шок донести до односельчан.
А телевидение тогда ничего не снимало?

У меня есть запись с фестиваля по брейк-дансу «Паланга–86». Телевидение там не снимало — снимали любители. Плюс в «Комсомольской правде» были фотографии. Знаешь, у меня, наверное, есть еще пара газет оттуда. «Первые места заняли Ян Хмелянский и Эгли Мекулинайте». Были тогда такие брейкеры-легенды. 

А что они сейчас делают?

Понятия не имею. Они, собственно, танцорами были относительными. Они больше были мимами. Ян Хмелянский — длинный, неказистый такой был. Он фактически не танцором был, а делал просто движения. Очень красиво это смотрелось. И знаешь, такие места обычно занимали нужные люди. Возможно, они как раз были нужными людьми, которые заняли первые места. 
Alone Фото: © Макс Навигатор
К вопросу о фестивале. Как все это происходило? Как люди оказывались на фестивалях? Им как-то дорогу оплачивали? Их отправляли какие-то кружки, школы? Или это было так, что «каждый, кто хочет, участвует»?

Отправляли только за счет, я думаю, каких-то местных бюджетов и кое-кого. Были концерты большие. Вот на концерты ездили избранные коллективы, которым дорога оплачивалась, проживание, это все организовывал комитет.

А зрители туда как попадали?

Билеты покупали на большие концерты.

Билеты дорогие были?

Не помню. Думаю, что они даже дешевле были, чем на какие-то знаковые мероприятия. Это были просто концерты брейк-данса. 

А народу много собиралось?
 
Полные залы были. Всегда.

Какого возраста зрители? Подростки? Взрослые?

Всех возрастов. И взрослые, и дети. Больше взрослые, наверное, и молодежь. Причем это было, ты же понимаешь: все места сидячие, подхлопывали под припевы. Про цензуру ничего не помню. Не было цензуры. То есть мы делали, практически, домашние свои заготовки, свои танцы.
А где вы брали музыку? Это все были сэмплы?

Фонограммы клеились из магнитофонной пленки. Помнишь, мастерские пластмассовые продавались? Чтобы можно было обрезать пленку. Вот из этой пленки делалась фонограмма, потом переписывалась на точно такую же пленку, только целую. И эти бобины возились с собой, отдавались диджеям, которые ставили музыку, то есть звукорежиссерам тогда.

Я слышал, что когда впервые англичане увидели старое советское диджейское оборудование, они были в шоке от всех этих приемчиков. 

Больше того, был знаменитый диджей (забыл как звали его, то ли Андрюс, то ли как-то еще — Крыс помнит), который на бобинах делал скретч. Я помню отлично этого диджея. Он ставил нам музыку.
Хорошо. Вот ты был подростком, потом стал молодым человеком. Тебе надо было определяться, чем заниматься. Ты понимал, что у этого твоего увлечения — брейк-данс и граффити — нет какой-то социальной долговременной перспективы, потенциала коммерческого? Или вы не воспринимали это как дело всей жизни?

Однозначно не воспринимали. И более того, у всех намечался край. Кто-то уходил через год в армию. Я слился практически раньше всех: поступил в Ленинградский инженерно-строительный институт, и для меня года на два все закончилось. 

Когда это было?

В 1987-м году я поступил. Тогда был мой последний летний фестиваль. После этого, в 1988-1989-м, люди ездили на фестивали, а я только письма получал с фотографиями от друзей, которые говорили: «Сейчас как раз пик брейк-данса, а ты, лопух, все пропустил». Но в культуру я вернулся. Это было уже в Питере: я там плотно засел из-за учебы. Я где-то на Дворцовой увидел роллеров, в цветных банданах, с цветными рюкзаками. И среди них нашел знакомые лица. Оказывается, люди ездили на фестивали. С тех пор я занялся роллер-культурой и в Питере продолжал рисовать. Нашел там знакомых художников.

Это было уже в 1990-х?

Да, уже в 1990-х. Собственно, среди них был Баскет, Бармалей. Не сказать, что мы вместе рисовали, скорее, часто встречались. А питерские люди — особый контингент. Там я получил заряд на всю жизнь: вот это отношение к культуре, к окружающим, к доброму общению. 
Alone Фото: © Макс Навигатор
А что вы рисовали?

В Питере мы мало рисовали. Гадили на стенках в основном. Не было такого, чтобы мы там делали полноценные работы. 

А что было? Название вашей команды? Призывы? Послания?

Нет, знаешь, как я начинал? Я видел картинки Крыса с самого начала. Это были шрифты с какими-то персонажами. И, собственно, я по этой теме продолжал двигаться. Брал любое слово, например, «диско». Выписывал его оригинальным шрифтом и переносил на стенку. Особенно здорово смотрелось в подворотнях. Причем, рисовали мы это буквально двумя цветами. Баллоны были латышские, «Латвбытхим». Цветов было очень мало. У меня, как правило, были синий и желтый. 

Скажи, а какие-нибудь фотографии работ остались?

Да, что-то есть.
А что происходило дальше с этими работами? Вы водили туда гостей, устраивали возле них тренировки, или это просто оставалось и всё?

У меня тогда были слабые работы, неполноценные, и они очень быстро уходили в стену. То есть, мало того, что, пока я их рисовал, они блеклыми получались, так еще Питер — сырой город: отваливалась штукатурка, и работы быстро выцветали. Я и рисовать-то по-настоящему начал полноценные, хорошие работы году этак в 1993–1994-м, когда уже появились сильные краски. 

А что это были за краски?

Motip. 

А где вы его брали?

Motip хлынул тогда в Калининград из-за границы.

Это ты уже вернулся из Питера в Калининград?

Да, я вернулся в 1994-м. Я еще зацепил Мурманск и Североморск — пожил там два года, – но уже в Калининград возвращался. Жениться собирался, работал. На Севере я служил в хорошем месте, так что мне удавалось вырываться. Продолжал с Крысом на фестивали ездить. Из Калининграда своих ребят цепляли, ездили в Москву на фестивали (в Парке Горького один был).

В каком году?

В 1993-м или 1994-м, я думаю. Летние фестивали тогда были. Дельфин начал появляться на сцене, Лика МС, Bad Balance пошел. И вот как раз краска пошла. Motip пошел, когда начали кооперативы появляться и люди стали заниматься делом. Первые бизнесмены, которые ездили на Запад, видят — краска. «Сколько стоит?» — «Забирайте бесплатно, только вывезите». Она была просроченная.
Alone Фото: © Макс Навигатор
Motip продавали в России еще до 2001–2002-го года. Потом эта краска все еще продавалась и все еще была конкурентоспособной, потому что Abro тогда такой политики не имела и не имеет до сих пор, а Montana у нас еще не было… 

Был один момент. К нам приезжали в гости ребята, по-моему, на фестиваль, который я организовывал. Есть такие ежегодные фестивали — Kaliningrad in Rock. И в один из дней мы сделали тогда большое шоу на открытой площадке. Ну, собственно, я сделал. И спасибо ребятам, которые приехали из Москвы. Были Da Boogie Crew, которые были связаны контрактом. Тогда горела как раз башня Останкинская... 

Это уже 1998-й значит.

1998-й? Вот, по-моему, это на том фестивале и было. Помню, мы приехали в какой-то гараж, и там были остатки этой краски Motip. И они приехали участвовать в фестивале… А, подожди! Нет! Это раньше было. Это приезжали Топор с Матрасом, это был 1996-й год, где-то так. И я сказал им, что есть краска, стоит она шесть рублей — это тогда доллар. И они, такие: «О! Где?» А я: «Поехали, покажу». Это был обычный гараж, где в коробках стояли банки. И человек пять или шесть заходят и начинают выбирать себе краску. Ребята, которые привезли краску, пообещали мне ее отдать бесплатно. Они меня уважали плюс, наверное, перспектива была (я им оформлял магазины Motip в Калининграде). И они говорят: «Пожалуйста, выбирайте краску, рисуйте, сделайте что-нибудь хорошее». Топор, Матрас, калининградцы зашли, а тут такое отношение положительное. Ребята набрали этой краски подмышки. Конечно, процентов двадцать из нее стреляло — все льётся, вся краска на руке. Тем не менее, восемьдесят процентов было более-менее. Цвета были не озырные: один красный был, пять бежевых и двадцать пять зеленых разных оттенков – от болотного до салатового. Но это была краска. 

Скажи, а почему вам не пришла в голову такая очевидная мысль, что можно взять что-то еще, кроме баллончиков?

Ты вот говорил про копирку с Запада. Мы копировали Запад, наверное, со своей какой-то спецификой, со своим фольклором, но копировали. То есть, мы брали книгу «Искусство подзмеки» (Subway Art), старались оттуда стайлы вырисовывать. Правда, вот мы тогда не срисовывали. Попозже уже стали копировать каких-то художников, а тогда старались очень много своего делать.

То есть идея, что на баллончике свет клином не сошелся, к вам тогда еще не пришла?

Нет. Мы даже не думали об этом.
Скажи, вот тебе удалось стать какой-то такой звездочкой в конце 1990-х вместе с Олегом, с Вадимом Крысом. Как вы популяризировали движение? Через СМИ, через свои фестивали, через школы? Что происходило? Почему люди стали говорить именно о вас? Писать о вас в газетах и журналах?

Слушай, я думаю, так просто получилось. 

Было ли у тебя понимание, что вы, как люди начинавшие это и более-менее состоявшиеся в этом, можете как-то организовывать движение граффити и уличного искусства в России? Или вы никакие школы не хотели создавать?

Ты знаешь, организации не было. То есть я организацией не собирался заниматься. Зато было сильное желание сделать серый город цветным, просто дичайшее желание. Это были 1990-е. Ты помнишь, покраска фасадов прекратилась полностью, то есть город потихоньку превращался в серость. Да еще Кёнингсберг со своей спецификой: здесь мало солнечных дней. У немцев была фишка— кирпичная черепица, которую они старались делать ярко-оранжевой. Была черепица и других видов, но эта оранжевая придавала городу праздничный вид. И стены у немцев были выкрашены в основном в светлые бежевые оттенки. При мне город стал темным: бетонный, выцветший, страшный город. И когда в нем появлялась утром какая-нибудь картинка, это заставляло людей собираться, щелкать, писать в «Калининградских комсомольцах».

Это очень здорово. Они в итоге находили тебя?

Да я особо не скрывался.

И что? Ты смог эту волну интереса оседлать?

Конечно, конечно. Естественно, через какое-то время (наверное, год или полтора) после того, как появились полноценные работы, люди поняли, что можно мир менять каким-то образом. Что сейчас другая плоскость открывается. И у журналистов работы было мало. Очень мало позитивных моментов — больше негатива, наверное… Старались делать картинки какие-то. Я пытался не упускать возможности. Шел навстречу, привинчивал фотографии. Ребята их печатали, описывали. Больше того, я старался со слоганами писать. Как ни банально это звучит сегодня: «Давайте раскрасим».

Господи, это еще у футуристов было в 1918-м году. 

Тогда это звучало очень празднично и оптимистично.
Alone Фото: © Макс Навигатор
Ну а на тебя же начали выходить какие-то заказчики или, может быть, меценаты? Что происходило?

Были выборы. Первые выборы, в которых я участвовал, были «Время за». Это был Медведев. Не нынешний, а другой, он программу «Время» раньше вел. Он оказался из Кёнигсберга. Засветился в Москве в программе «Время», а потом приехал сюда избираться. Собрал вокруг себя креативную команду. Одни знакомые рокеры привели меня. Сказали: «Господин Медведев, вот художник, давайте мы сделаем вам несколько картинок» (это вообще моя идея была). Он сказал: «Давайте, конечно». Он показал мне логотип программы «Время» и сказал: «Сделай что-нибудь с логотипом». Его слоган был: «Время за». Я сделал ему картинку. Он сказал: «Замечательно, мне таких десять надо». Я получил по пятьдесят долларов за штуку — огромные деньги. В результате для меня это был маленький Volkswagen Golf.

За эту работу?

Да, за все работы плюс я, наверное, что-то добавил. 

В общем, это как сейчас тысяча долларов.

Нет. Думаю, это как сегодня десять тысяч долларов. Деньги были колоссальные.
А ты где работал?

Я служил офицером. Просто служба у нас была очень относительная.  Я быстренько стал своего рода командиром. Матросов расставил — и свободен. Днем меня возили на машине. 

А жил ты где? 

В Калининграде. 

Значит у тебя была возможность эти работы делать, и ты их делал. Как это происходило?

«Время за» был слоган,  была картинка. Они были яркими, большими, на дом, наверное. И были первые столкновения. Раньше я с милиционерами не сталкивался. А тут первое: «Здравствуйте...» Потому что места были публичные, причем самые центровые.

А ты рисовал ночью или днем?

Днем. Замечательная погода, вокруг люди…

Это был принцип – рисовать днем?  То есть ты понимал, что если рисовать днем, то меньше потом будет претензий?

Я старался сделать классную картинку. То есть это не был хардкор. Это была оформленная картинка, хорошая.

То есть тебе не стыдно было за свою работу.

Конечно, нет! Я старался вписать ее как-то.
И что милиционеры говорили?

«Здравствуйте, вы это тут чего?» — «Это агитация, все легально.» — «Ну как легально? Вы за кого, собственно?» Почувствовал опасность и в глаза смотрит. Он с автоматом. «За кого? За кого? За кого?» — «Я, видите, пишу: "Время за". Голосовать время "за". А за кого — выбираете вы». – «Я понимаю, за кого это. Поэтому мы сейчас проедем с вами и поговорим, за кого голосовать». А его в этот момент вызывают по рации, то есть где-то рядом что-то случается. «Вы, пожалуйста, не уходите.» – «Конечно, конечно.» Они уезжают. Я делаю все очень быстро и заканчиваю за полчаса. В общем, первые столкновения с милиционерами были такие, не жесткие. Но я очень тогда прочувствовал этот  момент опасности, которая присутствовала. И я получил спасение в виде вызова милиционеров на соседнюю улицу. 

А скажи, твои политические работы… Ты просто деньги зарабатывал или ты верил в заказчика?

И то, и другое. 

Вот, например, мы тут говорили с Костей Змогком. Ему до какого-то периода, он сейчас, вроде, уже повзрослел, было все равно, кто заказывает — главное, чтобы платили. У меня — обратная ситуация: мне сколько ни заплатят, я за какие-то вещи не возьмусь. А у тебя это было как?

Я мог выбирать. Я имел зарплату какую-никакую. 
Alone Фото: © Макс Навигатор
У тебя были заказчики разные, но ты выбирал тех, которые тебе были интересны? 

Однозначно. Это был один из знакомых, он работал тоже в команде у этого губернатора. Он был рокером, который потом устраивал концерты «Калининград in Rock». И он до сих пор их устраивает. Одна из интересных личностей, мой друг, можно сказать. Поэтому мне было интересно и ему помочь, и сделать работу. Плюс, когда я уже работал на губернатора местного, про которого я знал по разговорам от родителей, что он против прихода Москвы в Калининград, против бандитов, мне, конечно, человек импонировал. И еще тут был легал полный, то есть я мог рисовать, и милиция это знала.
А какие-то хол-оф-феймы (англ. hall of fame— место, где райтеры рисуют регулярно) у вас в Калининграде были?

Так я один рисовал.

То есть никаких у тебя не бло ни коллег, ни конкурентов?

Не было никого. 

Ты был монополистом? Но ты пытался что-что сделать, чтобы конкуренты появились? Ученики какие-то…

Я хотел. Мечтал, чтобы мы, как в Нью-Йорке, сделали поезд вместе. Я их пытался подтянуть, и были некоторые ребята, которые приходили и уходили, сделав пару-тройку работ. Их тут же цепляли в газеты. Есть у меня пара старых фотографий работ, которые я могу тебе передать, чтобы показать, как ребята рисуют рядом, какие получаются работы. Конечно, где-то немного незрелые. Но я им помогал, давал баллоны — собственно, я их поднимал таким образом. Я мечтал, что они подрастут, и мы, возможно, будем командой. Потом, попозже, я понял, что я, конечно, индивидуалист, мне сложно работать в команде, как наверно, многим. Команды не получилось. 

Но они остались художниками?

Некоторые да. Более того, кто-то занимается чем-то очень своеобразным. Я счастлив, что я каким-то образом помог им, а может быть, кого-то сбил с пути. Мне очень хорошим примером служил Баскет. У меня работы были достаточно однотипные, но я видел рисунки Баскета и его арт-проекты. Я приезжал к нему домой и увидел телевизор, который он закрасил полностью разными цветами, когда выпил. А потом, чтобы его смотреть, ему понадобилось серединку стереть. И вот такой телевизор стоял у него дома, и он тогда мне очень нравился. В отличие от него Крыс рисовал работы вылизанные, полноценные, с фишечками, с мышками какими-то, с таким тэгом красивым. Он был перфекционистом в этом вопросе.
Вот смотри, я сейчас проведу странную параллель: я все-таки очень люблю постсоветское пространство, а сейчас поколение художников, не важно, актуальных, современных, традиционных, живописцев и не живописцев, ориентировано на международные контакты. У тебя же, у Крыса, у вас в принципе для международных контактов были все вводные данные — рядом Польша, Германия. Вы как-то налаживали мостик между Калининградом и европейскими городами? Может, ездили друг к другу в гости?

Никаких контактов не было вообще. И до сих пор нет. 

А почему?

— Тогда еще сложно было выехать! Даже загранпаспортов-то еще не было. Вернее, они были, но для путешествия из Калининграда в Москву. Литва перекрыла нам проезд. Калининград — отделенная область. За границу было выехать невозможно. И первые поездки за границу, во-первых, были очень дорогими, а, во-вторых, такими, очень робкими. Это, собственно, провинциальный синдром. Потому что вот Топор смело уехал в Нью-Йорк куда-то. 

У них был целый тур, они там со всеми познакомились.

А Bad Balance уехали в Германию: точно так же они в ангарах там где-то танцевали с брейкерами немецкими. Это была Москва. А мне было очень сложно вырваться. Я служил, и мне было запрещено иметь загранпаспорт. Потом кое-как я его добился, но с художниками контактов так и не наладил.
А к вам приезжали? 

Нет, никто не приезжал. 

Какие-нибудь случайные работы появлялись, может быть, поляков заезжих?

Появлялись.

А ты пытался найти этих людей?

Да нет.

То есть никакого общения не было? Тогда же не было никакого Интернета…

Нет, ничего не было. И до сих пор так и осталось по инерции. Последний раз, когда я ездил в Польшу на фестиваль на озере, я тогда понял кое-что. Нарисовал, классная работа получилась, народ ходил облизывался, в ладошки хлопал. А рядом со мной рисовали обычные люди — не художники. Это просто был местечковый фестиваль граффити. Как раз Костя рассказывал, что в Польше есть такие города: там собираются люди и устраивают двухдневный фест, полный удовольствий, контактов, с контейнером краски. Я не попадал ни разу на такие мероприятия, а очень хочется.
Alone Фото: © Макс Навигатор
А ты вообще следил, когда уже появились главные СМИ? Сначала хип-хоп журнал Hip-Hop Info, потом музыкальный журнал «ПТЮЧ», потом уже граффити-журналы, как «Улица», как Backjump, как CODE RED. Или ты уже был взрослый бизнесмен, и тебе было не до России?

В провинции было очень туго с Интернетом, и тем более – с бумажными журналами. 

Речь идет о рубеже 1990-х – начале 2000-х.

Да ничего не было. Поэтому я с полным восторгом смотрел, когда Константин привез мне тогда в Анапу «Улицу». Какой журнал?! Как? Откуда? Как в Москве? Была небольшая ревность – от того, что я уже слился из тусовки, и есть люди, которые далеко впереди. Очень своеобразные работы, и мне не дотянуть, потому что я перестал тренироваться, делал одну работу в месяц. Я видел, насколько креативные появились ребята, а я чуть отстал. Тем не менее, было интересно встречаться. И в Анапе на фестивале, когда закрашивали такую длинную стену, я застал такой момент: приехали белорусы, с которыми москвичи, наверное, многие дружили. Они начали делать свою работу композиционную, и Владик Рэш подошел делать: он очень красивые тогда буквы рисовал, и, мне кажется, его там фишка была полная, его шрифты, очень классные, на мой взгляд. И он сделал букву, а ему белорусы сказали: «Слушай, уважаемый, ты вот не вписался в композицию». Я помню, он тогда очень сильно напрягся: «Ну как, я не вписался в композицию? Ну ладно... Слышь? Я у них в композицию не вписался!» Это было разделение очень серьезное.
Знаешь, это сложно передать будет в тексте, но это очень важный момент. Я понимаю, что ты, Олег Крыс и другие — вы, даже будучи родоначальниками, в силу разных причин не смогли или не захотели стать такими «вечными отцами». А белорусы – это тоже, вроде бы, такой анклав, но тот же Леша Ликвид – он до последних лет был главным серым кардиналом, потому что существовала компания, торговавшая краской, несколько машин, огромная стометровая мастерская. Но никакой ревности быть не может, потому что это же — результат множества различых факторов.

Но вот в тот момент, когда можно было вместе куролесить, как-то общаться, получилось все-таки разделение. Была московская туса, и мы там были с московскими ребятами. Белорусы были немножко отдельно.
Alone Фото: © Макс Навигатор
А расскажи вообще, как устроена художественная жизнь Калининграда? В каком году появился, например, филиал ГЦСИ у вас?

Есть такой? 

Да.

Не знаю... Город небольшой. Я, конечно, знаю главного архитектора, вообще главных архитекторов, которые были здеь. Знаю лично отвтственнх, были такие должности: ответственные за эстетику города люди, и каждй из них предлагал мне какие-то работы выполнть. Во-первых, катастрофически сложно с финанированием. Когда меня приглашают в какой-нибудь проект, так было несколько раз уже, обещают спонсоров и просят профинансировать работы сейчас, а вот-вот поступят деньги от спонсоров. И когда я финансирую лично работу, раздаю краску ребятам, и мы расписываем, допустим, скейтпарк, а потом я понимаю, что вместо пятидесяти тысяч рублей спонсор прислал десять и сказал: «Скажите спасибо за десять тысяч», я понимаю, что вляпался и в отпуск не поеду, потому что внес чужие деньги и мне их сейчас нужно отдавать. В такие моменты у меня опускаются руки, и хочется заниматься исключительно своим делом, и на фиг все эти общественные движения.
А художественный контекст в целом? Вообще художественное движение Калининграда, несмотря на свою наибольшую географическую европейскость, все-таки сильно провинциально, нет?

Абсолютно провинциально. 

Не только граффити, но и другое искусство?

Да, здесь есть небольшой понт — рядом Европа, это — бывший Кёнигсберг, но понт безпочвенный. Есть небольшая ментальная связь с этими старыми кварталами, с ощущением того, что мы где-то в волшебном городе, в котором Кант бродил по улицам, что-то выдумывал , но этого города давно нет. Как раз Костя приезжал, кто-то ему в Фейсбуке написал: «А ты был там, где Кант родился?» Он ответил: «Где родился – нет, я был там, где он умер».

Я еще хотел ему написать: «А был ли ты там, где он жил и работал?», но не стал издеваться, потому что там, где он жил, сейчас развалины. 

Дом, где он родился, на Хрущевке, там висит плита, что где-то в этом месте стоял дом, в котором родился Кант. А там, где он бродил по улицам и творил, сейчас ровное место: там было все вычищено английской авиацией в 1944-м году. Просто сравняли с землей, и все.

То есть новых сильных культурных героев земля калининградская, даже если формирует для себя, то формирует не очень активно.

Нет, почему, есть интересные драматурги. Гришковец, например. Он родился, по-моему, в Кемерово, но считает себя калининградцем. Мы пересекались периодически.
Чем ты сейчас занимаешься?

Я занимаюсь бизнесом. Это не личное дело, но, тем не менее, я стараюсь привнести туда все, что могу.

Но я так понимаю, что у тебя есть ностальгия, переживания, желание вернуться.

Слушай, хлещет, переполняет через край, особенно, когда я ничего не делаю. Когда мороз, думаешь: «Ага, вот сейчас надо переждать, а когда будет тепло, я рвану на улицу». 

А почему не рвешься?

Не знаю: комплексы, старость.
Alone Портрет Кена Хенсли. Фото: © Макс Навигатор
Когда ты начинаешь работу на улице, сколько бы тебе ни было лет, как бы у тебя ни болела спина, ты не можешь ее бросить, и людей, которые стоят за спиной. Главное – оставить эту энергию покоя и начать.

Очень здорово, что ты это сказал. Больше всего я драйва получаю от того, что происходит потом с работой, как она живет.

От того, как я видел, как людям она понравилась, да. А когда была твоя последняя работа?

Она свежая достаточно.

А как ты легально делал, нелегально?

Нелегально. Я на тот момент был в тусовке, которая занимается спасением животных. И про них сделал такую работу, на волне. Это часть жизни, знаешь, в какой-то момент вливаешься в тусовку и что-то делаешь с ней… Был такой момент интересный: у меня старший брат рокер. Он сам не играет, он слушает. Каждый день по новому диску, заказывает по ящику компактов на Горбушке. И он очень любит Кена Хенсли — это вокалист группы Uriah Heep. Хенсли ездил с туром по стране, и его зацепили калининградские рокеры. И вот он приезжает в Калининград. Рокеры органиовывают ему концерт и застывают в предвкушении. И я не мог не поучаствовать: сделал в центральном месте его портрет. Набросал пастелью, и один в один с пластинки сделал на стенке перед его концертом. И вот я знаю, что у него концерт, а сам нахожусь на вахте с матросами. Это уже 2002-й или 2003-й год. А рано утром – звонок: звонят рокеры, говорят: «Едем по Калининграду с Кеном Хенсли, мы ему рассказали про твою картинку, он хочет подъехать, посмотреть. Приезжай срочно — сможешь познакомиться». Я тут же звоню брату, тот срывается, я в форме, в этой фуражке – морской офицер, подполковник. Еду на это место в морской форме, ждем. И вот едет вереница черных Мерседесов – везут Кена Хенсли. Он приехал тогда со своей девушкой. Выходит, за ним эти рокеры, а у нас сердце бьется. Он подходит, жмет мне руку, обнимает. Я представляюсь и такой показываю: «Это вы!» Он так это прочувствовал! Вообще и сама история была интересная, и как работа проходила: за мной наблюдали какие-то люди, сидели, курили рядом. А тут еще эта встреча происходит, и брат был счастлив: «Я пожал руку Кену Хенсли!» И потом Хенсли написал у себя в блоге, что много фанатов в России ему делали какие-то сюрпризы, но то, что сделал русский матрос («матрос» он меня назвал!), для него это было просто вообще, и опубликовал фотографию. Я думаю, что каждая работа несет энергетику, надо рисовать. 
А что ты можешь сказать про молодую сцену, что-то же ты видишь, что происходит? В Калиниграде, в России. Многие говорят: «У них столько возможностей, они предали традиционные ценности олдскула». Или, наоборот, говорят, молодцы. Или говорят: «В наше время была компания, а сейчас все в Интернете». У тебя есть какие-то переживания за свой город родной, где ты родился? Как на него влияет визуальная культура, в том числе уличная?

Слушай, я желаю добра всей уличной культуре.

Но ты видишь, что происходит на улице?

Да ничего не происходит! Происходит в Москве.

Нет, я вижу у вас на улицах огромное количество в один, в два цвета троу-апов слабых, и, мне кажется, что в 2014-м году такое делать просто смешно, это настолько изживший себя формат.

Больше того, они не оригинальны. Лучше, если бы это была одна работа.
Это делают ваши молодые художники. Джон Уан (John One), еще там какой-то есть — им примерно 24-25 лет всем. Но в целом, то, что я видел своими глазами, меня цепляло, а потом оказывалось, что это – твои.

Нет, пока нет работ. Но я думаю, что многое упирается в финансирование. Просто для того, чтобы купить краску, человеку нужны, я не знаю, сто рублей, родители. 

Ну какие родители? Уже 25 лет человеку. В Москве живут люди, кто-то зарабатывает и покупает краску. Или участвуют в бесконечных фестивалях, которые воспринимаются как дойные коровы по краске. Я краску не покупаю уже давно, но у меня огромное количество друзей типа Змога, у которого заказы на тысячу баллонов за полгода, и ему легко поделиться. То есть ты считаешь, что работ в городе новых сильных нет?

Ну вот во время последнего фестиваля я выступил как дойная корова и финансировал краску.

А красочных брендов здесь нет, которые это поддерживают?

Нет. Есть недорогая краска — Montana, которую везут не из Москвы. Калининград сейчас — свободная экономическая зона, и к нам завозят краску без растаможки. Она дешевле, чем в Москве, процентов на двадцать.
Alone Фото: © Макс Навигатор
Но сейчас мы уже взрослые люди и понимаем, что, кроме банок, есть еще валики, можно делать инсталляции и т.д. Что-то ты видишь в городе такое, что как бы говорит, что продолжение у этого есть?

Мало того, я даже пытался это делать. Тут приезжал один чувак, Mr Wiggles, игрок Rock Steady Crew, танцор. Он художник еще, граффитчик. Оказывается, его приезд был «чесом»: он приехал, просто снял две тысячи долларов и уехал обратно. Но под него была специально закрашена стенка, была спонсорами выделена краска какая-то, чтобы порисовать с Вигглзом. Он сделал небольшой олдскул, лишь бы что-то нарисовать, лишь бы расписаться. Остальные ребята подготовились, сделали классные работы. Мне краски не хватило — я просто поздно приехал. Тогда я купил ведро черной краски и валик. И всем продемонстрировал, что можно валиком сделать работу не хуже других. 

Это какой год был?

Недавно. Может, три или четыре года назад. И люди подходили и спрашивали: «Что, краски не хватило?»

То есть стереотип, что баллончик главенствует, до сих пор остается?

Да, и очень жестко. 

А вот, например, Адно?

Да, Андрюша Адно очень много наделал работ. Я тебе честно скажу, я его люблю. Очень хороший, креативный парень, очень смелый. Но не вижу в нем оригинальности, хотя работ много. 

Но это общая проблема для нашего искусства.

У него есть стайл, но особенного позитива, который дают некоторые работы, в этом я не вижу. То есть он просто закрашивает стены своими картинками – закрашивает, закрашивает, закрашивает. 

Это одна из причин, по которым некоторым художникам нужно просто отстаивать идею, хотя она не инновационная, может быть, но она была бы очень к месту. Это идея мастерства и техники. Я тебе уже говорил, что одна из твоих самых известных работ — девушка с матрасом – она лучше, чем любой баннер, потому что она уже живая.
Материал подготовили: 
Кирилл Кто, Ксения По и Дмитрий Аске
6 понравилось
Археологические раскопки Археологические раскопки

Создатели проекта «Антикризисное граффити» в очередной серии продолжают исследовать возможности создания уличного искусства без краски.

0 1464
Чтобы комментировать, зарегистрируйтесь или войдите на сайт.